Накопано в архивах (отбирал только прикольные):

 

ЛЕНИН В БАНЕ

В небе птиц весенних щебетанье,

Солнца луч ласкает облака…

Шел по Невскому Ульянов-Ленин в баню

По заданию столичного ЦК.

 

Так товарищи решили по работе,

Чтоб Ильич помылся по весне.

Только Троцкий был ужасно против

И завистливо чесался под пенсне.

 

Ну а Ленин знай себе шагает,

Что бы Троцкий там не говорил,

И рукою бережно сжимает

Веник свой — подарок из Твери.

 

Хорошо во весь свой рост разлечься

И в парилке косточки погреть!

Только бы случайно не увлечься —

Грим неосторожно не стереть.

 

Время трудное — свирепствует охранка,

Даже в бане — грим, очки, парик,

И на всякий случай спозаранку

За окном маячит броневик.

 

Жар в парилке — как на III съезде

В тот момент, как приняли Устав.

Градусов, наверно, этак двести!

Ну никак не меньше этак ста!

 

Как на солнце майские знамена,

Как рябина, выпавшая в снег,

Покраснел, как будто рак вареный,

Самый человечный человек.

 

“Худо барину!” — Кто доктора, кто пива,

Жбан воды на доброе лицо…

Сел Ильич, вздохнул неторопливо

И сказал немного с хитрецой

 

Голосом поставленным и зычным,

Как привык на сходках говорить:

“Это все, товарищ, с непривычки.

Ленин жив. И Ленин будет жить!”

 

Встал, оделся, и уже одетый

Вспомнил Троцкого — завидует, стервец!

Веник завернул в свои конспекты.

(Вот и пригодились, наконец).

 

И матрос, стоявший в отдаленьи,

Вслед спросил: “А кто ты, мол, мужик?”

Усмехнулся Ленин: “Я, мол, Ленин” —

И хитро кивнул на броневик.

 

Сел матрос, задумался неловко

И ногтем, отмытым добела,

Стал скрести с плеча татуировку —

Старого двуглавого орла.

 

Ленин и женщины

Солнце – как из печки. День весенний.

Ручейки струят невдалеке.

На работу шел Ульянов-Ленин

В аккуратном старом пиджаке.

 

Гимназистки пятками сверкают,

Липнут к воробьихам воробьи,

Так что поневоле возникают

Мысли о весне и о любви.

 

Ленин в настроеньи нерабочем

Вспомнил Надю. А потом – Арманд.

Здесь – конкретный пролетарский очерк,

Там – буржуйский сладенький роман.

 

Вспомнилась еще одна заноза,

Пылкая, из творческих натур.

То ли Маргаритка, то ли Роза

Лихтенштейн… Монако… Люксембург!

 

Так нельзя! Ильич нахмурил брови,

Беспощадный, как всегда, к себе.

Вся страна в огне – не до любови!

А тем паче – при живой жене.

 

В Смольном дел еще – повыше крыши,

Сотни недописанных страниц.

Между прочим, Смольный – это бывший

Институт каких-то там девиц.

 

Стоп! Назад! Ильич себя взял в руки.

Мысли он сумеет обуздать.

Вспомнил Зимний, штурм, рабочий, юнкер,

Женский батальон… Ну вот, опять!

 

Женский батальон… Не в этом дело!

Жаль, умчался на чужом авто

Керенский в девичьем платье белом…

Нет опять, наверное, не то.

 

То ли кровь в вожде опять играет,

То ль поправку занести в Устав.

Ленин в кабинет почти влетает,

Даже с часовым не поболтав.

 

Наконец-то в стенах кабинета

Все отбросить лишнее сумел.

Вспомнил про эсеров, про кадетов,

Даже как-то весь повеселел.

 

Пробежал конспект веселым взглядом,

Делать стал пометки на полях.

Каутский пусть будет ренегатом,

А Зиновьев – трус и размазня.

 

Обозвался – сразу стало легче,

Новую фамилию прочел.

Троцкого клеймить пора покрепче.

Троцкий – проститутка!..

Вот козел!

 

Масса женщин вспомнилась мгновенно,

А, как правильно заметил Маркс,

(Маркса безупречно помнил Ленин)

Вся история – движенье масс.

 

Делать нечего, как это ни противно,

Ход истории нельзя переломить.

Если так сложилось объективно,

Значит, новому декрету – быть.

 

Над проектом до ночи трудился.

(Ленин – это не от слова “лень”).

Так у нас в России появился

Свой Международный Женский день.

 

 Ленин и еда

Как в костре последние поленья,

Вечер догорал по-над рекой.

Никуда не шел Ульянов-Ленин,

Он сидел и ужинал едой.

 

Принесли еду в огромных ведрах

Ладные, большие мужики:

Развитые икры, голень, бедра,

То есть сразу видно — ходоки.

 

Всю страну измерили шагами:

(Этот аж из Воркуты пришел)

Смотрят умными, серьезными глазами

На вождя, на стол, опять на стол.

 

В знак поддержки пролетариата

Притащили банку молока,

Ветчины, три палки сервелата

(Так рождаются традиции ЦК)

 

Два анчоуса в салате из грейпфрутов,

В шоколаде жареный судак…

И другие скромные продукты

Тяжкого крестьянского труда.

 

Догорел зари последний уголь

Ходоков уже увел конвой,

А Ильич сидел и умно думал

Ленинскою мудрой головой.

 

Чтоб страна как следует поела,

С этим делом надо не спешить.

Получить еду — всего полдела,

Главное — ее распределить:

 

Рыбу — детям, ни фига — кадетам,

Кабана — стрелку броневика,

Хлеб — голодным, власть — опять Советам,

Мясо — вредно, Троцкого — в ЧК.

 

Вдруг идея, поумней вчерашней,

Посетила голову вождя:

А чего они сюда все тащат,

Может, лучше прямо там едят?

 

Это мысль! Смахнув гуся с конспектов,

Из гуся же выдернув перо,

Набросал Ильич проект проектов

Двух решений для Политбюро.

 

Дописал. Перечитал записку.

А поймет решение народ?

Просто как-то, не по-большевистски…

Нет, не государственный подход.

 

Где же диктатура? Где же смычка?

И зачем тогда стране райком?

Хорошо еще, что по привычке

Написал все это молоком.

 

И уже чернилом по бумаге,

Чтоб навек, а может, и на два:

“ВЧК”, “разверстка”, “продотряды”

И другие мудрые слова.

 

Так рождается истории теченье,

В комнате, где ночи напролет,

Дорогой Ильич, товарищ Ленин

Думает, волнуется, жует.

Первобытно-влюбленное

Тяжело нынче быть любимым,

Проще было в быту общинном:

Оглушил бы тебя дубиной,

Доказавши, что я — мужчина.

 

Уволок бы тебя из пещеры,

Доказав, что я — самый первый!

И валялся б, от злобы серый,

С перекушенным горлом соперник.

 

Подарил бы тебе жар-птицу

Под названием “археоптерикс”,

Предложил бы тебе жениться,

Прямо здесь, где душистый вереск.

 

А потом, опьяненный этим,

Чтоб с тобою мне не расставаться,

Я сожрал бы тебя на рассвете,

Хладнокровным пытаясь казаться.

 

 ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Председатель наш, ребята,

Ох и парень, ох и хват!

У него ума палата,

И он ничем не виноватый,

Что не может он без мата

Ни вперед и ни назад.

«Раз теперь такое время,

Имя-вымя-племя-стремя,

Все должны мы быть другими:

Племя-стремя-имя-вымя!»

Но знания все же – великая сила,

Без знаний в тумане не видно ни зги.

И мы агитатора к нам пригласили,

Чтоб он председателю вправил мозги.

Приехал он кстати, к обеду,

И начал о мате беседу.

Дескать, это слово краткое

Означает место гадкое,

А вот это выражение -

Половое извращение.

А вот эта фраза длинная

Вовсе непереводимая,

А вот это слово матерное… -

И на ухо председателю.

С той поры наш колхоз

Весь бурьяном порос,

Председатель молчит на правлении.

Чтобы всем управлять,

Но без «так твою мать!»

Он не может найти выражения.

Председатель молчит

Или тихо мычит,

А в хозяйстве все больше разруха.

Только хочется знать -

В твою бога и в мать! -

Что сказал агитатор на ухо.

ЛОМОНОСОВ, ЭЙНШТЕЙН И НИЛЬС БОР

Я картину видал в Третьяковке -

Написал ее Рембрандт ван Рейн:

За столом, за бутылкой «Зубровки» -

Ломоносов, Нильс Бор и Эйнштейн.

Их глаза глубоки и унылы

И не клеится их разговор,

Напрягают последние силы

Ломоносов, Эйнштейн и Нильс Бор.

Три титана, три эдаких глыбы,

Но закуска у них – не зело:

Ломоносов достал где-то рыбы,

Ньютон яблок прислал полкило.

Поначалу все трое держались,

Пили водку без всяких затей

И культурными все притворялись

Ломоносов, Нильс Бор и Эйнштейн.

А потом притворяться устали,

Разложили в прихожей костер,

Нагишом у костра танцевали

Ломоносов, Эйнштейн и Нильс Бор.

Напугали до смерти соседку,

Добавляли в портвейн нашатырь.

Миша плакал Альберту в жилетку,

Нильс кричал: «Ухожу в монастырь!»

Ломоносов уснул у сортира,

Но останется в тайне позор:

Разошлись по пустынным квартирам

Ломоносов, Эйнштейн и Нильс Бор.

А наутро допили остатки,

И, конечно опять на коней!

Ломоносов глядит под перчатку,

Слева – Бор, ну а справа – Эйнштейн.

До чего же сильна пропаганда!

До чего же обилен талант!

Окрыленный талантом Рембрандта,

Я умчался ловить гамма-квант.