“Шекспиру и не снилось” — это наш с Женей Пастернак сборник рассказов, который вышел в финал второго сезона “Книгуру”. Основная часть рассказов тут. Но время идет, рассказы продолжают писаться. Можете считать нижеследующее бонус-треком.
Поговорим о сексе
Забияки
Роза для Лопуха
Подвел
Катастрофа
Живой труп
Любви все возрасты, Займись делом и Разговор с дочерью
За здоровье!
От Пушкина не только к Чаадаеву
Мастер-класс по списыванию
Словарный диктант
День святого Валентина
Радость жизни
Папарацци
Сила Привычки
Поговорим о сексе
Мама вошла в квартиру и замерла, даже не закрыв дверь. Из комнаты любимой доченьки Ксюши, тихой и застенчивой девочки, донеслось недовольное:
— Ну не знаю, мне секс не понравился. Полтора часа — никакого удовольствия.
Маме на мгновение показалось, что это не дочкин голос, это какая-то другая, развратная и падшая девчонка забралась к ним в дом, но тут раздалось громко и отчетливо:
— Я говорю — ерунда твой секс!
Мама неслышно икнула. Это точно была Ксюша.
— А что второй раз? И второй раз мне не вставило…
Мама схватилась за сердце.
— Почему с Радомским? Я с Милкой…
Мама почувствовала, что ноги ее не держат, и прислонилась к косяку.
— Завтра? А кто еще будет? Препяхин и Репин? Ну я не знаааю…
Пакет из ватных маминых рук шмякнулся на пол, оглушительно звякнув бутылками папиного пива. Тут же распахнулась дверь Ксюшиной комнаты, и на пороге показалась испуганная дочка с мобильником в руке.
— Ой, Тань, я перезвоню! — выпалила она и отключила телефон. — Мам, ты чего?
— Ничего, — через силу улыбнулась мама, — я… споткнулась… Подними пакет, пожалуйста.
В полном молчании они дошли до кухни. Мама рухнула на стул, а дочка, опасливо на нее поглядывая, принялась выгребать осколки в мусорный пакет. Наконец Ксюша не выдержала:
— Мам, ты чего? У тебя лицо какое-то…
Продолжая натянуто улыбаться, мама сказала:
— Я хотела с тобой поговорить… о сексе…
— А-а-а, — обрадовалась Ксюша, — да все на нем поехали просто! «Секс в большом городе»! «Секс в большом городе»! Я два раза смотрела — ерунда! Вот Таня завтра опять зовет, там полкласса будет, как думаешь, идти?.. Мам, ты чего?
Мама с неизъяснимым наслаждением хохотала, уткнув лицо в дрожащие ладони.
Наверх
Забияки
— А нечего было толкаться! — сказал Радомский.
— А нечего было сплетни рассказывать! — ответил Препяхин и на полшага пододвинулся к противнику.
— Какие сплетни?! — возмутился Радомский. — Про Кислицину уже весь класс знает, что она курит!
— А дурой называть зачем?! — закипел Препяхин.
— А толкаться зачем?! — пошел на второй круг Радомский.
— Так! — строго сказала классная, становясь между забияками. — Хватит! Ваши сыновья вдвоем стекло выбивали, значит, вы вдвоем его и вставите!
Наверх
Роза для Лопуха
На мобиле зазвонила напоминалка. Лопух с ненавистью посмотрел на нее, но от компа отлип. Надо было вынести мусор до прихода отца, а то начнется.
Он с омерзением взял мешок, заранее прислоненный к стулу, и, шаркая по полу, двинулся в прихожую.
Открыл дверь.
На коврике лежала ослепительно-белая роза.
Где-то вверху топали тапочки, а потом хлопнула дверь. «На седьмом или восьмом, — подумал Лопух, не отводя глаз от цветка. — Интересно, кому бы это?»
Первой на ум пришла мама. Мама была уже старая, «затридцать», но папа ей дважды в год цветы дарил: на 8 марта и на день рождения. Но оба этих праздника были далеко, как, собственно, и мама, которая на неделю укатила в командировку, просила, чтобы они с папой грязью не заросли… Тут Лопух вспомнил про пакет в руке, покосился на него — но нести мусор, переступая через такую красоту было бы этим… как его… кощунством!
Поэтому Лопух продолжил гадать. Может быть, папе? Он представил себе папу, большого, квадратного, с головой без шеи… и с розочкой в руках. Хихикнул. Нет, точно не папе.
Оставался последний вариант, самый приятный — и при этом самый тревожный.
Роза предназначалась самому Лопуху.
Оно, конечно, мужчинам редко дарят цветы, но дарят же! Вот дедушке на юбилей дарили. И когда хоронили соседа… Тут Лопух сглотнул и помотал головой — плохой пример. Да и цветы у соседа были все больше искусственные.
Он внимательно посмотрел на розу. Пошевелил ее ногой. Кажется, не искусственная. «Настоящему мужику, — пафосно подумал Лопух, — дарят настоящие цветы!»
Лопух, когда волновался, или ел, или пафосно думал.
Но кто это был?! Кто-то из подъезда, потому что в тапочках. И с верхних этажей.
Из всех знакомых девчонок подходила только Милка Кислицына. Это немного расстроило Лопуха. Его больше устроила бы Ириша или, на худой конец, Танька. Ксюша ничего.
Но и Милка тоже нормально.
Даже круто! Сама постеснялась… тут мысли Лопуха забуксовали: слова «Милка» и «стеснялась» рядом смотрелись странно. Однако и это затруднение Лопух преодолел силой интеллекта: «Девчонки – они только снаружи наглые, а внутри ранимые!»
Очень некстати вспомнилось, как в пятом классе Кислицына отлупила его портфелем. «Кто кого чубит, — строго повторил себе бабушкину присказку Лопух, — тот того и любит!»
Так что все складывалось. Милка давно положила на него глаз, но все не знала, как открыться. Отлупила портфелем — и то не понял чувств. Теперь решила вот так, розочкой. «Надо ей Вконтакте написать что-нибудь, — с теплотой подумал Лопух. — И еще… еще…»
Как еще ответить взаимностью на такую страстную Милкину любовь, Лопух придумать не успел, его вывел из ступора голос Никитоса:
— А! Вот она!
Препяхин нагнулся и схватил розу. Лопух чуть по башке ему не врезал — его розу! Символ любви!
— Это я тете Томе, — хмуро пояснил Никитос, — на днюху. Сестра попросила. Дала пять роз, я пока донес — уже четыре…
А Лопух мучительно краснел. Как он мог забыть, что Никитос в его подъезде живет? А тетка Препяхинская — как раз на седьмом!
Тут Препяхин спросил:
— А ты чего?
— Мусор выношу, — буркнул Лопух и помахал мешком.
— Ясно, — сказал Никитос и зашагал наверх.
Унося с собой нежную розу, символ несостоявшейся любви стеснительной Милки к настоящему мужику Лопуху.
Подвел
— Как тебе не стыдно! — сказала Лера. — Неужели так трудно было три задачи решить!
Владик опустил глаза и покраснел.
— Ведь ничего сложного! — подлил масла в огонь Радомский. — На прошлом уроке у доски такие же решали!
Владик покраснел еще больше.
— Да, — вздохнул Витька, — подставил ты класс. Я бы даже сказал, подвел.
Владик из пунцового стал ярко-малиновым, как заходящее солнце. Он, по правде, с удовольствием закатился бы куда-нибудь поглубже.
— Ну, — подвела итоги Милка, — и что будем делать?
Владик понял, что сейчас позорно разревется.
Его спасла вошедшая в класс Ириша, все ринулись к ней:
— Ты домашку сделала?
— А то Рожко, прикинь, забыл!
— Списать дашь?!
…После проверки домашнего задания двойку получил только Владик Рожко. Ему никто не посочувствовал.
Катастрофа
Никитосу оставалось завернуть за цистерну и прикончить там последнего врага, когда в квартире погас свет. Он просто взвыл от злости и бросился в коридор — папа давно научил включать пакетник, который сам почему-то называл «пробками».
В коридоре было темно, как подземелье «Дьябло II». В темноте Никита наткнулся на что-то мягкое и живое.
— Ой! — сказало оно голосом соседа Терентия Михайловича. — Полегче!
— Я только пакетник включить…
— Не поможет. Во всем доме света нет.
Никитос на ощупь добрался до двери и вошел в темную квартиру. Комп не работает. Телек не работает. Он потянулся за мобильником и вспомнил, что тот еще днем разрядился. В отчаянии Никита схватил трубку домашнего телефона — хоть позвонить своим, может, кто пустит к себе к компу? Но трубка молчала. «Ну да, — сообразил Никита, — база ведь тоже от розетки работает».
Он стоял посреди квартиры и чувствовал, что становится жутко. Послышались странные шорохи. В углу что-то скрипнуло. За незакрытой дверью ванной померещился темный силуэт. А самое главное — было совсем нечего делать! Родная квартира стала чужой и враждебной.
И все потому, что в ней просто кончился свет!
Никитос подумал: «Так вот он какой, конец света!»
Наверх
Живой труп
Никита Препяхин решил умереть. Строго говоря — покончить жизнь самоубийством. Нет, суицидом. Слово «суицид» ему нравилось давно, Никитос еще в прошлом году услышал его и долго гуглил, рассматривая живописные картинки и остросюжетные ролики.
Причин для суицида была тысяча.
Во-первых, его никто не понимал. Вот с утра он так страдал, так не хотел в школу — никто и не заметил. И на уроках мысленно просил: «Не трогайте меня! Видите, плохо человеку!» Не видели и трогали, как последние гады. На каждом уроке учителя, как сговорившись, гоняли к доске и (не разглядев глубокой Препяхинской трагедии) ставили кто трояк, а кто и пару.
Во-вторых…
Что-то было и «во-вторых», и «в-третьих», и далее вплоть до «в-тысячных», но сейчас Никита вспомнить всех причин не мог — так ему было плохо.
Нужно было срочно умереть, чтобы все собрались у гроба и стояли, заламывая руки…
«Интересно, — подумал Никитос, — а как это, “заламывая руки”?»
Как заламывать руку другому, он представлял. Однажды Витька после своей тренировки на самбо показывал. Это оказалось совсем не сложно: достаточно крутануть кисть и поднырнуть под локоть. А потом заклинить этот локоть собственным предплечьем. Но как заломить руку себе?
Никита попробовал. Повторил перед зеркалом. Получалась какая-то ерунда.
«Ладно, тогда пусть рвут на себе волосы!» — но и эта идея показалась Препяхину настолько глупой, что он даже пробовать не стал.
«В общем, — решил он, — вот тогда все поймут, какого человека они потеряли!»
Никитос торжествующе улыбнулся, но тут же вспомнил, что страдает, и торопливо нахмурился. Дома никого не было, но он не давал себе поблажки. Пусть, когда его найдут, то по лицу будет понятно, как человек страдал.
Оставалось выбрать способ.
В книгах и фильмах обычно стрелялись, но ничего огнестрельного в квартире не обнаружилось. Только петарды в заначке. Можно ли застрелиться петардой? Хм… Разве что засунуть в рот и там взорвать…
Нет, этот способ Никите решительно не понравился. Он ограничился тем, что выкинул петарды в окно. Не просто так, конечно, а прицельно, чтобы взрывалось под ногами у прохожих. Они так прикольно подпрыгивали и ругались!
Никитос снова согнал улыбку с лица. Лег на диван, протяжно вздохнул.
Вот бы так и умереть, лежа. Препяхин поерзал, устраиваясь поудобнее. Чем больше он обдумывал вариант лежачей смерти, тем больше он ему нравился. Красиво, чисто, не то что какая-нибудь веревка! В одном сериале Никитос как-то видел повешенного — брррр… И из окна тоже неохота, сплошное месиво получится.
А нужно, чтобы лицо сохранило следы страдания и недопонятости.
Никита прикрыл глаза и сложил руки на груди. Кажется, так получается достаточно трагически. Или нет?
Он встал и подошел к зеркалу. Тут выяснилось, что руки-то сложить можно без проблем, а вот глаза прикроешь — и не увидишь ничего. Никита пытался смотреть через ресницы — ничего не рассмотрел.
Тут его осенило — можно же сфоткать! Повозившись немного с настройками и с фиксацией фотика на столе, Никитос добился своего. Результат ему не понравился: как-то неестественно он выглядел. Какой-то стойкий оловянный солдатик. И мука на лице совсем не видна.
Препяхин стер кадры из памяти фотика (не хватало, чтобы кто-то догадался о его репетициях!) и снова прилег. Долго ворочался, подыскивая правильное положение тела и рук-ног — достаточно естественное, но и трагическое. Как будто нашел, но выяснилось, что лежать в такой вывернутой позе невозможно, сразу все затекает и спина чешется.
Никитос решил плюнуть на условности и лег, как привык спать — свернувшись калачиком. Так было удобно и уютно. Очень…
Никитос вздрогнул, поняв, что засыпает. Нет, он совсем не против смерти во сне, но отчего саамам смерть-то наступит?
Перебрав еще раз все варианты, Препяхин пришел к выводу, что самым подходящим способом можно считать отравление. В аптечке яда не оказалось. То есть там была гора всяких таблеток, но Никита сильно подозревал, что отравиться насмерть ими не получится. Только живот разболится, желудок промывать будут. А может, и клизму поставят.
Мысль о клизме заставила быстро покидать таблетки в аптечку и вернуть склад медикаментов на место.
«Можно уксусом отравиться», — вспомнил Препяхин какую-то книгу.
Или кино? Или просто кто-то рассказывал? Но способ, кажется, проверенный.
Уксус пах ужасно. Никита попытался заткнуть нос и выпить из бутылки, но запах пробивался и через рот. От него в животе заурчало, как в стиралке.
«О! — обрадовался Никитос. — Умру от голода! Мучительно и благородно!»
Он вернулся на диван и принялся умирать от голода. Это оказалось не мучительно, а просто скучно. И очень хотелось есть. Или хотя бы выпить колы. Но лучше котлету. Мама с утра жарила, в холодильнике должны были остаться. У мамы классные котлеты, она их не покупает, а сама делает фарш. Поджаривает с коричневой корочкой. Иногда — редко-редко — мама о котлетах забывает, и тогда коричневая корочка чернеет, превращаясь в уголь. Вообще-то Никита горелые котлеты не любит, но сейчас вдруг захотелось откусить именно такую, обугленную. Чтобы на зубах захрустело.
Никитос понял, что еще немного, и он погибнет позорной смертью — захлебнувшись слюной.
Перевернулся на другой бок и постарался напомнить себе о душевных ранах. О том, что его никто не понимает. О равнодушии мира. О капустном салате…
Препяхин возмущенно сел. Не хотел он думать ни о каком салате! Тем более, что мама его сегодня не делала. Или делала? Если что, можно и самому сделать. Там просто — настрогать капусту и заправить майонезом. Можно еще морковки натереть…
Никитос собрал волю в кулак и снова лег.
«Интересно, — подумал он, — а сколько человек может без еды?»
Вставать и включать компьютер он не решился. Включишь, полезешь в интернет, потом проверишь «Вконтакт», потом в аську кто-нибудь стукнет — так и о душевной трагедии забудешь! Препяхин принял компромиссное решение — вошел в Сеть с телефона. Результат удручил. Оказывается, без еды человек может несколько месяцев продержаться.
То ли дело без воды. От жажды умирают через 3-4 дня.
Тут же захотелось пить.
Чтобы отвлечься, он немного поиграл на мобилке в «Змейку».
И почти побил собственный рекорд, когда в квартиру ворвалась мама. Она всегда врывалась, когда на работе с кем-нибудь поругается. То есть на работе она сдерживается, а вот Никите с папой достается по полной.
— Чего ты разлегся! — возмутилась мама. — Опять играешь! А уроки?! А обед?! Опять ничего не ел?! Где дневник?! Что тут у нас?.. Кошмар!
Мама испуганно присела рядом, положив руку на его лоб.
— Вроде температуры нет… Ты с утра еще вареный был! — вдруг мама обняла его, как маленького, и принялась жалеть. — Что ж они, гады, тебя весь день вызывали? Видели же, что человеку плохо! Бедненький мой…
Препяхин блаженно закрыл глаза и уткнулся в маму макушкой, проворчав для порядку:
— Да чё ты…
Идиллию разрушило утробное урчание его желудка. Мама тут же подхватилась:
— Я все поняла! Это от голода! А ну марш руки мыть!
Полоская руки под струей, Никитос вдруг вспомнил шикарный способ самоубийства — вскрыть вены, лежа в ванной. Говорят, совсем не больно и как будто засыпаешь. Он на мгновение заколебался…
— Я тебе котлет разогрею, — прокричала мама с кухни. — И салата капустного! А пока будешь есть, пирожков напеку, у меня тесто готово!
«Ладно, — решил Препяхин. — Завтра так завтра!»
Наверх
Радость жизни
— Вы совершенно бесчувственные! У вас нет ничего святого! Что вы…, — Марь Иванна попыталась подобрать литературное выражение, но не сдержалась, — ржете как кони? Тут нет ничего смешного! Это трагедия!
Пацаны на задних партах с огромным трудом держали серьезные лица.
Прочитанное по программе произведение действительно было трагедией, главный герой умирал от страшной болезни, умирал всю последнюю главу.
Таня сидела на первой парте и, чтобы посмотреть на класс, ей пришлось оглянуться. Большинство отбывало урок, равнодушно уткнувшись в учебник. Или делали вид, что уткнулись в учебник, а сами занимались своими делами.
— Что смешного? — с отчаянием в голосе спросила учительница.
— Да Марь Иванна, что ж они все умирают, то? — спросил Препяхин, — В прошлой повести героя на войне убили, этот от болезни умирает, Муму утопили. Сил нет их всех жалеть!
Класс грохнул. Марь Иванна впала в ступор.
— Настоящая серьезная литература всегда трагична, — выдавила она.
Таня задумалась, отключившись от того, что происходило в классе.
«Мальчика из книги жалко. Хороший мальчик, способный. И умер. Но я больше люблю, когда не умирают, — подумала Таня. — Я люблю, когда болел-болел, а потом выздоровел. Потому что когда болеешь, а потом выздоравливаешь, сразу хорошо. А тут умер. Плохо. Навсегда».
Таня включилась на минутку и услышала про то, что нужно тренировать душу страданиями, иначе «вы все так и останетесь эмоциональными калеками». Таня опять отключилась.
«А если долго болеть, то, наверное, выходишь на улицу, а там солнце, воздух — счастье. Или если нога была долго сломана, а тут раз — гипс сняли. И бежишь. Счастье. Наверное.
Или если думал, что кто-то умер, а этот кто-то раз — и живой. Наверное, больше с ним не будешь ругаться никогда, не будешь цепляться по мелочам. Вот если б Ксюша чуть не умерла, мы б с ней больше никогда не ссорились! Мы б ценили… Или если б Милка умерла…»
Таня посмотрела в сторону Кислициной и представила, что в один прекрасный момент к ним в класс придет классная и срывающимся голосом объявит, что Милки больше нет. И как все оцепенеют и заплачут. И что будет с ее местом в классе? Неужели на него кто-нибудь осмелится сесть?
Таня вообще-то не очень любила Кислицину, но от одной мысли о том, что она ее больше никогда не увидит, по спине побежал противный холодок. Сразу вспомнилось, как когда-то, в детстве, в пятом классе, Милка защитила ее от старшеклассника. И как они мороженное ели на скорость, за углом школы. И как Милка у нее дома готовила обед, она-то умеет, она дома уже давно все готовит. Танина мама была потрясена тогда, весь мозг Тане выпила, что она лентяйка и неумеха. А Мила, когда не понтуется, очень даже нормальная. И если она, вдруг, не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу…
Таня, подчиняясь неясному порыву, схватила телефон и написала сообщение: «Мила, приходи ко мне в гости после школы!». Оглянулась. Посмотрела, как Мила полезла в карман за телефоном, как изумленно поднялись ее тщательно выщипанные брови. Потом она встретилась взглядом с Таней. Неожиданно улыбнулась. Кивнула.
И Тане сразу стало так хорошо! Как будто успела сделать что-то важное.
А тут и яркое солнце ударило в окно.
«А ведь не обязательно умирать! — сообразила Таня. — Ведь и так можно не ссориться. И солнце это счастье! И воздух! И пойдем гулять сегодня».
— Татьяна!!! Что ты улыбаешься? Это просто невозможно! Я вам о серьезных вещах, а вы… Как ты себя ведешь! Дай дневник!
«А все равно хорошо!» — думала Таня, рассматривая размашистую надпись в дневнике.
«Улыбалась на уроке литературы!!!»
Наверх
Папарацци
Этот смартфон Саша Киреев заслужил давным-давно. Тем, что русский подтянул до немыслимого раньше четверочного уровня. И ни одного «неуда» по поведению. И вообще — Саша так сильно мечтал именно от таком телефончике, что не удержался и издал рык оборотня, почуявшего вампира.
Папа старался казаться строгим, но видно было, что ему новая игрушка нравится, может, сильнее, чем сыну.
— Тут много чего: вай-фай, блютуз, гэ-пэ-эс… Диктофон есть… где-то… А еще продавец сказал, что камера очень хорошая. Вот смотри… Как же она включается?..
Саша не выдержал и отнял телефон. Да вот как камера врубается! И джи-пи-эс (а не «гэ-пэ-эс») точно есть. Круто! Можно навигацию включить! И еще какие-то кнопочки…
— Ладно, — папа завистливо следил, как пальцы сына елозят по экрану, вызывая все новые картинки. — Думаю, ты и без меня разберешься.
Саша даже спать с телефоном лег, чего не делал с детсадовских времен. Да и тогда компанию ему составляли мягкие игрушки, а не гаджеты.
В школе он раз триста доставал смартфон из кармана — то срочно надо было посмотреть время, то проверить почту, то почитать «Вконтакте». Каждое появление телефона вызывало приступ такой разноцветной зависти, что Саша начал было подумывать о чехле на шею, но вовремя остановился. Он не девчонка какая-нибудь!
Ему было так хорошо, что непременно захотелось сделать кому-нибудь гадость. То есть не гадость, конечно, а приколоться как следует. Что там говорил продавец про камеру? Классная?
В голове созрел план как совместить приятное с еще более приятным. Надо наснимать одноклассников со всяких прикольных ракурсов, а потом у себя «Вконтакте» выложить! Вот ржака будет!
И Саша принялся фотографировать всех подряд. Звук телефона убрал — и целый день щелкал направо и налево.
А потом весь вечер сидел на компе и выбирал удачные кадры. Вот Никитос на Иришу пялится так, что сразу видно — втюрился. Вот Кислицына… Гы! Во рожу скроила! Типа умная! А вот Маша — тупит не по-детски, в окно уставилась, а у самой прическа растрепалась.
Самое прикольное — удалось и классную пару раз сфотить. Выбрал кадр, где она на девчонку похожа. Нет, правда: свет как-то так упал или голову она повернула, но на вид старше лет двадцати не дашь. Сашка поколебался, выкладывать ли классную. Понятно, что она прознает и обидится… Но, с другой стороны, что он такого сделал? Просто сфотил, так?
Он выложил фотки на страничку, а потом стали приходить гости (день рождения все-таки), так что пришлось идти за стол. Впрочем, он потряс своим смартфоном перед носом двоюродных братиков-близнецов, так что и тут получил удовольствие.
Назавтра был выходной, можно спать хоть до обеда, но Саша подскочил, как только продрал глаза. И сразу к компу — посмотреть на комменты.
Комменты его озадачили. Кто-то, типа Витьки и Радомского, действительно пытался стебаться, но их почему-то не все поддерживали. Обиднее всего, что странно отреагировали сами изображенные на фотках.
Ириша написала: «Спасибо, Саш, ты мне просто открыл глаза. У Никиты такой интересный профиль!»
Милка ограничилась смайликом, но утащила фотку себе на аватарку.
Маша благодарила и подробно объясняла, что, спасибо, давно хотела новую прическу, но никак не могла решиться. А теперь, спасибо, увидела и, огромное спасибо, поняла, что ей пойдет. Так что спасибо, чмоки и бла-бла-бла.
Саша не знал, что и ответить. С одной стороны, приятно, что спасибо. С другой — он другое, вообще-то, хотел. Поприкалываться. Постебаться. Чтобы на него ругались, банили, может, даже из друзей убирали…
Он еще трижды подходил к компу и читал новые комменты. И все больше мрачнел — все шло не по плану. Оставалась одна надежда на классную.
И надежда почти оправдалась. У классухи как раз был последний урок. Когда он закончился, Полина Александровна бросила:
— Киреев, останься.
Он ждал, пока все выйдут, мысленно перебирая все контраргументы: «А чего, нельзя, что ли?», «А что я сделал?», «Не буду я ничего убирать!»…
Но классная вдруг сказала, глядя в угол класса:
— Саша, а вот та фотография… Которая у тебя «Вконтакте» — она у тебя есть в хорошем качестве?
Саша от изумления только и смог, что кивнуть.
— Дело в том, — Полина Александровна перевела взгляд в другой угол класса, — что у тебя, Саша, несомненный талант. У меня есть знакомый, профессиональный фотограф, я хочу ему показать. Но надо в максимальном этом… разрешении…
Фотку, Саша, конечно, прислал на мыло классухи (прямо со смартфона, что заставило ее только покивать восхищенно), но в себя так и не пришел.
За к ним домой заявился очень седой и очень высокий человек в джинсах и свитере. Он выпил пять кружек чая, рассказывая Киреевым-старшим, какой у них талантище растет, какое у него чувство света, и чувство перспективы, и чутье на кадр, и только немного надо подшлифовать, а также купить зеркалку. И тогда его ждет блестящее будущее фотохудожника!
Саша подслушивал за дверью кухни, но на «блестящем будущем» не выдержал, вошел и строго сказал:
— Так не надо мне никакой зеркалки! И шлифовать меня не надо! Всё!
После чего гордо удалился, оставив родителей смущенно извиняться перед дылдой.
Лежа на своем диване, он ползал по приложениям смартфона, но радость была уже не та. Пока не наткнулся на диктофон. «Ага, — подумал Саша, — это ж можно втихаря всех записывать, секреты всякие, а потом выкладывать на страничке! Во ржака будет!»
Настроение стремительно пошло вверх.
Наверх
Сила Привычки
Витька всю ночь ворочался, потому что понял: надо подойти к Лере — и в лоб!..
В смысле — в глаза!
В смысле — сказать!
Потому что (тут Витька заворочался особенно усердно) потому что он в нее влюблен.
На душе стало сразу сладко и тягуче. И как будто в кино на 5D. Ну, когда кресло еще так вот ходит.
Витька сходил на кухню и выпил весь графин отфильтрованной воды.
Вернулся.
Решимость окрепла и стала колом в груди. Он скажет! Вот так вот подойдет и…
Нужен был текст. Просто «Я тебя люблю»? Витька попытался несколько раз повторить это про себя. Потом шепотом. Потом графин отфильтрованной дважды (второй раз уже прямо в Витьке) воды попросился наружу.
Спуская воду, он не удержался и произнес вслух:
— Я тебя люблю!
Прозвучало хрипло и неубедительно.
Выйдя из туалета, Витька наткнулся на папу, который таращил глаза на дверь.
«Все слышал! — догадался Витька. — Надо отмазаться!»
— Это по вентиляции! — объяснил он. — У нас же слышимость!
Папа продолжал таращиться.
— Я говорю, послышалось! — сказал Витька чуть погромче.
Папа вздрогнул, проснулся и, пробурчав что-то про места общего пользования, которые не личные, а общие, скрылся в туалете.
Витька переложил подушку и лег, как обычно не любил — головой к входу.
«Надо как-то по-другому, — с тоской подумал он. — Стихи, что ли, написать?»
Стихи упорно не писались, зато зачем-то вспомнился третий класс, когда Витька с Лерой однажды здорово подрались на перемене. Она была худенькой и маленькой, еще ниже его, но рюкзаком отделала его капитально! Витька подумал и решил, что его чувство родилось именно тогда. А укрепилось в четвертом классе, когда он повадился дергать Леру за косичку — она сидела прямо перед ним.
«Во время было!» — вздохнул Витька с завистью к самому себе.
Будильник и две мамины попытки его растолкать он проспал, поэтому в класс влетел с опозданием. Весь первый урок мучительно думал, но ничего лучше классического: «Ятебялюблю!» не сообразил.
И, как специально, на первой же переменке Лера отбилась от стайки одноклассниц и притормозила у окна — увидела что-то на улице. Витька, затаив дыхание, подкрался к ней сзади…
Лера была очень красивой даже с затылка.
Даже этот нелепый хвостик у нее торчал, как самое прекрасное… что-нибудь.
Витька постоял, понял, что дальше затаивать дыхание не получится.
Дернул Леру за хвостик.
И убежал.
Следующую ночь он спал крепко.
Loading ...